29 ноября вступает в силу Федеральный закон от 28 ноября 2018 г. № 449-ФЗ «О внесении изменений в отдельные законодательные акты Российской Федерации по вопросу ввода в гражданский оборот лекарственных препаратов для медицинского применения».

Росаккредитация информирует, что в соответствии со статьей 2 Федерального закона № 449-ФЗ пункт 4 статьи 1 Федерального закона от 27 декабря 2002 г. № 184-ФЗ «О техническом регулировании» после слов «санитарно-эпидемиологических требований,» дополнен словами «требований в сфере обращения лекарственных средств,». Таким образом, отношения, связанные с разработкой, принятием, применением и исполнением требований в сфере обращения лекарственных средств, выводятся из сферы регулирования Федерального закона № 184-ФЗ.

С 29 ноября 2019 г. также вступают в силу изменения в единый перечень продукции, подлежащей обязательной сертификации, и единый перечень продукции, подтверждение соответствия которой осуществляется в форме принятия декларации о соответствии, утвержденные постановлением Правительства Российской Федерации от 1 декабря 2009 г. № 982 (далее – Единые перечни), которые исключают из указанных перечней лекарственные препараты для медицинского применения.

Таким образом, с 29 ноября 2019 г. продукция, исключенная из Единых перечней, обязательной сертификации и декларированию соответствия не подлежит.

Соответствующие настройки начиная с указанной даты будут реализованы в федеральной государственной информационной системе в области аккредитации.

 


 

Чиновники не хотят признавать свои ошибки, а страдают пациенты.

В последнее время все чаще и врачи, и пациенты говорят о том, что с рынка стали уходить наиболее эффективные современные лекарства.

О причинах этого в беседе с корреспондентом "РГ" рассуждает научный руководитель Национального НИИ общественного здоровья им. Семашко, академик РАН Рамил Хабриев.

Рамил Усманович, так почему, на ваш взгляд, пропадают лекарства?

Рамил Хабриев: Причина, мне кажется, в несовершенной регуляторике. Начинается все с регистрации. Хотя заявляется, что у нас чуть ли не самые либеральные сроки рассмотрения заявок на регистрацию новых лекарств, всегда есть возможность завернуть их, приостановить процесс, выдвинуть дополнительные требования и т.д. Я предполагаю, что на один зарегистрированный препарат бывает 5-6 отказов или задержек регистрации, но, к сожалению, эти данные не обнародуются.

А, может быть, зарубежным фармкомпаниям просто стал неинтересен наш рынок?

Рамил Хабриев: Возможно, свою роль играют и преференции отечественным производителям лекарств. Общаясь с фармацевтическими ассоциациями, представителями разных компаний, я никогда не слышал, что им наш рынок стал неинтересен. Часто говорят о том, что просто устали бороться с бесконечными препятствиями, с постоянно меняющимися требованиями и правилами.

Но стали уходить с рынка и те препараты, что уже были зарегистрированы. Это почему?

Рамил Хабриев: Наша регуляторика и в целом не является стимулирующей для прихода на рынок и расширения объемов поставок. А если объем потребления препарата снижается, компания, конечно, начинает думать о своих перспективах. К тому же гораздо чаще сейчас начали возникать ситуации, в которых видна, простите, "дурость" со стороны регуляторов - по-другому это назвать нельзя. Вдруг выясняется, что нет остро необходимого препарата - всей страной начинаем носиться, президент вмешивается, глава правительства закупает, куда это годится? Это и говорит о провале в регуляторике.

Что, по-вашему, нужно сделать, какие подходы изменить, чтобы упорядочить эти вопросы?

Рамил Хабриев: Сейчас в рамках работы по регуляторной гильотине, возможно, что-то изменится. Принято решение в рабочие группы включить не только представителей ФОИВов, которым сложно "урезать" себя. Половину группы будут составлять независимые эксперты - представители пациентских организаций, профессиональных объединений и т.п.

Наша регуляторика и в целом не является стимулирующей для прихода на рынок и расширения объемов поставок

Я думаю, что открытое обсуждение этих проблем должно выявить все избыточные требования и функции. И учесть опыт лучших регуляторик. Например, Китая, который открыл свой рынок для обеспечения пациентов новыми эффективными лекарствами. И наш минздрав мог бы снять, к примеру, требование об обязательном проведении локальных клинических исследований (КИ) препаратов, которые зарегистрированы в Европе, США, Японии. Чиновники говорят: пусть тогда в ответ Европа тоже признает результаты наших КИ. Но ведь тут возможен такой путь: сначала ты снимаешь избыточные требования, тогда в ответ смягчают требования и к тебе. А что происходит сейчас? Из-за этих требований у нас новейшие онкологические препараты до пациентов доходят примерно на 4 года позже, чем в США, и на 3 года позже, чем в Европе. Сколько людей за это время не получают высокоэффективное лечение?

А как скажется на рынке такая мера, как принудительное лицензирование, которое собирается ввести Госдума по настоянию ФАС?

Рамил Хабриев: Когда-то этим механизмом воспользовались в Индии, но у них ситуация была понятна: заболеваемость ВИЧ была высокая, а доступных лекарств в стране не было. Надо ли ее перекладывать на нашу ситуацию, когда совершенно не исчерпаны явные недочеты регулирования? Сначала их надо бы исправить. Думаю, что какой-то разовый эффект эта мера может дать, но в долгосрочном периоде имидж рынка, имидж страны сильно пострадает, причем невосполнимо. Много лет потребуется, чтобы его восстановить. Попробуйте сначала взвесить эти потери и потом принимайте решение.

Наиболее острая ситуация сложилась с производством биопрепаратов. Некоторые наши биосимиляры вполне удались, говорят эксперты. К другим остаются вопросы. Как вы полагаете, здесь тоже играет свою роль регуляторика, или пока нашим производителям не хватает компетенций?

Рамил Хабриев: Не могу дать однозначного ответа. Сказал бы так: давайте не будем шельмовать наши препараты в целом, а разбираться в каждом конкретном случае. Мы со своей стороны готовы участвовать в этом. Разработаны цифровые платформы, на базе которых можно провести масштабные пострегистрационые наблюдательные исследования. Часто говорят, что это одна из форм продвижения препарата, поскольку они жестко не регулируются, и вроде бы исследователь в них может немного "поиграть" с полученными данными - это дело лишь его совести. Предлагаемая нами платформа позволит сделать эти исследования абсолютно прозрачными и существенно расширить число их участников. Например, вы решили провести наблюдательные исследования препарата при каком-то заболевании. И предлагаете всем, кто с ним работает, зарегистрироваться на единой платформе и выложить туда свои данные. Платформа обеспечена программами, которые их проанализируют. Такие исследования будут на порядок дешевле, чем традиционные, которые проводятся по заказу компаний. И дадут возможность получить объективнее данные - здесь результаты не подтасуешь.

А сегодня процедура признания взаимозаменяемости позволяет получить объективные данные?

Рамил Хабриев: Чтобы признать препараты взаимозаменяемыми, также требуются более масштабные и объективные данные, а не заключение какого-то одного эксперта или одного учреждения.

Со следующего года депутаты предлагают ввести элементы лекарственного возмещения. Может ли это сказаться на ситуации с доступностью препаратов?

Рамил Хабриев: Налоговый вычет на средства, потраченные на лечение, у нас и так уже есть. Но он мало работает - это довольно сложная процедура, получить вычет можно лишь по истечении года. А многим просто не хватает средств на лекарства, и ждать целый год, чтобы вернуть 13 процентов от потраченной суммы, они не могут. Эти инициативы хороши, но гораздо важнее переходить на программы возмещения в момент приобретения лекарств, а не ждать целый год, чтобы получить его. Ведь эти модели были заложены в Стратегию лекарственного возмещения, разработанную еще в 2015 году. Сейчас есть поручение президента к середине следующего года представить свои предложения по этим программам. Мы вместе с минздравом хотим провести такие пилотные проекты в 5-6 регионах. Тем более что принято решение о выделении субъектам дополнительных средств в размере 10,5 миллиарда рублей на лекарственное обеспечение лиц, перенесших острые сердечно-сосудистые заболевания. Есть неплохой опыт Кировской области. Но надо посмотреть и другие модели, чтобы получить более широкую и объективную картину.

В Кировской области этот эксперимент идет уже несколько лет. Какие результаты он показывает?

Рамил Хабриев: Тенденцию мы уже видим - это работает. К примеру, у тех, кто получает препараты бесплатно при амбулаторном лечении, значительно сократились экстренные вызовы "скорой помощи" и ряд других показателей.

Но важно, чтобы его оценки были получены не самим регионом и не в системе Минздрава России. Мы обязались провести внешнюю оценку.

Во многих странах все эти проблемы уже давно решены, даже Китай принял комплекс мер, чтобы улучшить доступность эффективных лекарств для людей. Почему мы каждый раз "изобретаем велосипед"?

Рамил Хабриев: Мне кажется, основная беда - это боязнь чиновников получать шишки, отсюда и нежелание признавать свои ошибки, и стремление рапортовать только в позитивном ключе. То ли у них отбили готовность идти на риски, принимать ответственность, то ли уже сформировался тип управленцев, которые ни за что не отвечают. Но шишки-то все равно сыплются, и люди недовольны. А главные судьи нашей работы - именно они, а не вышестоящие начальники.

 

 

 

 


 

Деятельность госорганов не согласована между собой.

Чтобы прогнозировать потребность населения страны в лекарствах, прежде всего необходима некая картинка желательного будущего, ее основные характеристики - перечень препаратов, цены, система организации доступа к ним.

А также иметь представление о том, что будет происходить с заболеваемостью населения в соответствии с множеством факторов, которые на это влияют. Насколько наши планы по импортозамещению препаратов всему этому соответствуют?

Могу сказать точно - не соответствуют, потому что программа импортозамещения изначально была ориентирована не на закрытие проблемных зон российского здравоохранения, а совершенно на другие цели. Во-первых, на то, чтобы просто заместить импортные препараты из перечня ЖНВЛП российскими копиями, выгнать "чужаков" там, где у них уже исчезла патентная защита. И хотя мы заявляли своей целью инновационное развитие фармотрасли, на деле пожертвовали технологическим прорывом в пользу "догоняющего" развития, наращивая выпуск устаревших препаратов-копий. Да, у нас есть очень удачные примеры импортозамещения. Но сколько на это было потрачено государственных средств и какие планы озвучивали? К 2018 году Минпромторг России планировал зарегистрировать 69 инновационных препаратов. Зарегистрировано 27.

У нас на рынке происходит то, что можно назвать "идеальным штормом регулирования". Разные ведомства, ориентированные на регулирование рынка, выполняют свои функции, и даже хорошо выполняют. Но их активность не согласована между собой, а порой противоречива в силу разных целевых показателей эффективности их работы - в результате образовалась система избыточного регулирования.

Для регистрации дженериков сильно упростили систему их допуска и проверки, которая должна была показать их терапевтическую эквивалентность. В ряде случаев она не позволяет удостовериться в том, что этот препарат абсолютно идентичен оригинальному. Да и оригинального в законодательстве нет, вместо него референтный, который не всегда оригинальный, а тот же дженерик. В итоге зачастую сравниваем дженерик с дженериком при регистрации. Новые правила GMP и подходы к инспектированию привели к тому, что в ряде случаев появились удачные препараты, но в ряде других случаев и такие, чья эффективность вызывает сомнения, и в первую очередь у больных.

В результате на рынке вместо лекарств, которые закрывали потребности больных, стали появляться российские аналоги, которые производят в условиях тепличных, поскольку раз уж мы вложили деньги в их производство, то дальше должны защищать их присутствие на рынке. Поэтому ввели правило "третий лишний", которое не допускает на рынок оригинальные препараты, проверенные, в том числе и по жестким международным стандартам.

К этому добавилась инициатива ФАС по взаимозаменяемости. Это очень спорная концепция в предлагаемом варианте. В результате закупают препараты, заместившие проверенные продукты, и возникает масса проблем с их применением.

Это первая причина ухода с рынка оригинальных и доказавших свою эффективность препаратов. Какой смысл им оставаться на рынке, если их перестали закупать? В первую очередь это касается дорогостоящих лекарств, которыми лечат тяжелые заболевания. Закрыв им дорогу к рынку, мы не создали систему защиты интересов пациента. Плюс правила госзакупок, из-за которых даже сохраняющиеся на рынке препараты недоступны для пациента. Плюс идея о принудительном лицензировании, которая является высоким барьером для прихода к нам оригинальных и эффективных препаратов. А наши пациенты о них хорошо знают, поскольку сегодня мир глобален, информация доступна. Это еще один элемент напряжения. И даже наши перспективные инновационные разработки с трудом выходят на рынок из-за сложной процедуры регистрации.

Еще одна причина - слишком усложненная система фармаконадзора. Пациент, у которого возникли побочные реакции на препарат, вынужден несколько раз дожидаться их повторения, что само по себе возмутительно, ради того, чтобы в Росздравнадзоре задумались о том, является ли достоверной причинно-следственная связь между приемом препарата и реакцией, и что закупка этого препарата для него нежелательна. Естественно, родителям ребенка или самому больному проще отказаться от неподходящего препарата самостоятельно. Так появляется вторичная продажа - пациент вынужден за свои деньги купить другой препарат, который работает или на котором он находится в ремиссии без стрессов переключения.

Но важнейшей причиной ухода лекарств является цена. Нормативный документ по начальной максимальной цене контракта, подготовленный Минздравом России совместно с ФАС, серьезно изменил ситуацию на рынке. Цены устанавливаются без учета многих факторов, которые на них влияют. В результате лекарства закупают по минимальной цене. Мало того, начальная максимальная цена контракта предполагает ее снижение от тендера к тендеру. В результате тендеры доходят вообще до абсурдных цен ниже себестоимости. Конечно же, лекарства будут исчезать.

Есть и еще одна причина, изначально свойственная неправильной ценовой политике. Минпромторг России установил в программе "Фарма-2020" такой целевой показатель, как доля российских препаратов на рынке в денежном выражении. Получается, что министерству выгодно наращивать цену продукции фармотрасли. Именно этим вызваны предложения по протекционистским мерам с дикими процентами преференций для российского производителя. И здесь есть только два варианта участия в тендерах: либо ты снижаешь цену за счет собственных прибылей, либо вынужден уходить с рынка.

Вообще подход к формированию цены лекарств от их себестоимости мне кажется очень сомнительным. Потому что чем менее оптимально организовано производство, чем больше операционные затраты, тем производителю выгоднее. Себестоимость "надуть" всегда можно, включив в нее неоптимальную операционную деятельность. В этом случае инспекторат и тем более маркировка - это объективные затраты. И на них повлиять производитель не может. Мне кажется это очень серьезным пробелом всей программы.

Мало того, когда мы снижаем маржинальность производителя и при этом не гарантируем ему закупку, даже если он пошел на локализацию, ситуация становится трагической. Компания в начале года производит партию препаратов, а ее у него не закупили. Что ему делать? Он пускает ее под нож. Но цена этих ликвидированных таблеток тоже будет закладываться в цену следующей партии. Это отраслевой или страновой риск, если в стране неудачная лекарственная политика.

В результате получается, что мы одной рукой делаем все, чтобы накачать цену российских препаратов, а другой - предпринимаем все, чтобы снизить маржинальность импортных. И при этом вводим начальную максимальную цену контракта, которая вообще уничтожает любую мотивацию оставаться на нашем рынке. Но уход лекарств с рынка, в том числе инновационной продукции, сказывается на главном субъекте этой системы лекарственного обеспечения - на пациенте.

Как выстроена наша система обеспечения доступности препаратов? За каждый из ее аспектов сегодня отвечают разные регуляторы. Каждое министерство работает, наверное, хорошо, выполняя свои собственные KPI. Вопрос в том, насколько это соответствует достижению главной цели - оздоровлению населения и его лекарственной безопасности. Ответ, по-моему, очевиден. Совершенно ясно, что без структуры, которая будет отвечать за "костюмчик в целом", доступность лучших лекарств для наших пациентов не увеличится. Всех всколыхнула история, когда правительство в ручном режиме решает проблему "Фризиума", но это не решает массу других похожих проблем.

То, что сейчас из обращения выходят препараты, в том числе доказавшие свою эффективность, только из-за того, что неэффективна система регулирования их обращения, представляется просто возмутительным.

Почему я начала с картинки желательного будущего? Потому что минздрав должен иметь ее перед собой, прогнозируя заболеваемость и то, какие лекарства потребуются для пациентов сегодня, завтра и даже послезавтра. Определить, имеется ли для их разработки и производства база, или их нужно разрабатывать на венчурной основе. Не вкладывать туда государственные деньги, чтобы потом не платить дважды за протекционизм, если это не конкурентоспособные препараты. Идти туда, где у нас есть конкурентное преимущество, а оно у нас есть. Тогда мы могли бы и обеспечить своих пациентов всем необходимым, и занять на глобальном фармацевтическом рынке свое место. Но для этого не нужно решать свои задачи за счет пациентов.

Текст: Лариса Попович (директор Института экономики здравоохранения НИУ "Высшая школа экономики")

 

 

 

 


 

Дума поддерживает введение первого этапа лекарственного возмещения.

В этом году принято несколько законопроектов, касающихся организации здравоохранения и лекарственного обеспечения, а также ряд поправок в действующие законы. Депутаты завершают работу еще над несколькими законодательными актами в этой сфере.

О том, почему они потребовались и какие изменения ждут лекарственный рынок, "РГ" рассказал член Комитета Госдумы по охране здоровья Александр Петров.

Александр Петрович, почему вопросы лекарственного обеспечения были в центре внимания Думы в этом году?

Александр Петров: В Госдуме мы вместе с правительством уже не раз обсуждали, какой должна быть система лекарственного обеспечения российских граждан. У нас тут есть большие проблемы. Когда мы законодательно ввели возможность монетизации льготы на обеспечение лекарствами за счет бюджета, из 15 миллионов льготников в системе осталось лишь около трех. 80 процентов отказались от льготы. Что это означает? Что закон не работает, а из 120 миллиардов, выделяемых на эти цели, 96 вообще выведены из сферы лекарственного обеспечения. А для страны это огромные деньги. Несмотря на то, что мы увеличиваем финансирование на эти цели каждый год, сложилось понимание, что существующая система лекарственного обеспечения не работает. И что необходимо создавать государственную систему лекарственной безопасности - бесперебойное, постоянное обеспечение качественными лекарствами всех, кто в них нуждается. Эта тема стала одной из самых злободневных. Она очень резко воспринимается населением, возникают то тут, то там социальные протесты. Необходимо вводить лекарственное возмещение для каждого имеющего медицинский полис гражданина. То есть, чтобы государство компенсировало затраты на лекарства, если их назначил врач, и пациент по рецепту приобрел их в аптеке. Причем речь идет об амбулаторном лечении - а это самая большая группа населения и самая неотработанная система.

А в чем заключаются ваши предложения?

Александр Петров: Мы пришли к мнению, что необходим целый пакет новых законодательных инициатив. Это закон о вводе лекарств в гражданский оборот, изменения в закон о государственных закупках, закон о минимальной цене контракта, в котором будет использован подход, отличающийся от того, что принят сейчас. Уже два года мы работаем над законом о дистанционной доставке препаратов, который необходим, особенно жителям удаленных населенных пунктов. Сейчас по факту существует "серый" рынок, можно удаленно купить даже рецептурный препарат. Мы предлагаем разрешить дистанционную торговлю поэтапно: с 1 июля 2020 года - безрецептурные препараты, а с 1 января 2022 года - рецептурные. Мы приняли закон об электронных рецептах, потому что без цифрового контура невозможно упорядочить федеральные реестры и регистр пациентов, невозможно отследить потребность в лекарствах. А у нас нет совместимости региональных и федеральных баз данных. Фактически в здравоохранении нет вертикали власти. Мы должны это все отладить, привести в единую систему. Я назвал не все законы, которые необходимы для наведения порядка в лекарственном обеспечении. Но по этой тематике никогда раньше такого количества принимаемых законов не было. Мы работаем в непрерывном режиме.

Несмотря на то, что финансирование лекарственного обеспечения увеличивается каждый год, сложилось понимание, что эта система не работает

Сейчас рынок в ожидании введения обязательной маркировки всех препаратов с 1 января 2019 года. Видят ли депутаты какие-то риски?

Александр Петров: Закон о маркировке лекарств - это не просто контроль обращения препаратов, это очень важная часть системы лекарственного обеспечения. Тут есть связка: электронный рецепт - пациент - денежная компенсация. Электронный рецепт - это фактически задание на покупку лекарства. По рецепту выдали препарат, в системе выбытия упаковка отметилась, что ее получил конкретный пациент. И дальше он может пойти в налоговую инспекцию и получить налоговый вычет на компенсацию своих затрат. Как это будет работать? Гражданин или его родные заболели. Они должны будут сходить к доктору, получить рецепт на покупку лекарства, купить его, сохранить чек. А в конце года сложить все рецепты и чеки, пойти в налоговую инспекцию или в МФЦ, полчаса потратить на то, чтобы оформить заявление. Каждый работающий имеет право возместить за купленные по рецепту лекарства для себя, для супруги (супруга), родителей и детей сумму в пределах 15 тысяч 600 рублей в год.

На лечение в течение года сумма небольшая, согласны?

Александр Петров: Согласен. Но если в семье двое работающих, это уже 31 тысяча 200 рублей. Важно, что в бюджете заложили на это средства. И в целом в федеральный бюджет мы внесли массу изменений. Например, закупку орфанных препаратов постепенно переводим с регионального на федеральный уровень. В программе "Высокозатратные нозологии" было 7 заболеваний, в прошлом году перевели на федеральный уровень еще 5, теперь переводим еще два. Это гигантские деньги для регионов. Но это еще не все. Впервые принято решение, что те, кто перенес инсульты, инфаркты и другие тяжелые сердечно-сосудистые заболевания, будут получать бесплатно препараты-кардиопротекторы. На эти цели из федерального бюджета будет выделено 10 миллиардов рублей. Мы надеемся, что это значимо увеличит продолжительность жизни. Это, по сути, новая категория пациентов, которая будет обеспечиваться лечением за счет бюджета. На улучшение лекарственного обеспечения будут в течение трех лет выделяться и межбюджетные трансферты - по 17 миллиардов рублей в год дополнительно. 37 миллиардов рублей добавляем по субвенциям с увеличением на пять процентов каждый год - также на три года вперед. Плюс по программе "Онкология" увеличено финансирование на порядок. В целом финансирование здравоохранения увеличится на треть. Такого не было в истории России никогда. Но без этого нам не выйти на целевые показатели продолжительности и качества жизни.

Если даже один производитель, которого некем заменить, не сможет промаркировать свои препараты и остановит производство, то люди останутся без лекарств

Правительство должно было 1 ноября предоставить Думе отчет о пилотном эксперименте по маркировке. Что он показал?

Александр Петров: Эксперимент по маркировке закончится 31 декабря 2019 года, его результаты будут видны в феврале. Пока правительство не предоставило депутатам промежуточный отчет, как полагалось, к 1 ноября. Но когда мы принимали закон, была одна ситуация. Потом появились подзаконные акты, некоторые положения закона они фактически изменили. Конечно, у нас есть вопросы к правительству, решаем их в оперативном порядке. Но мы видим риски и считаем, что нужен адаптационный период для отладки всех моментов. Потому что если даже один производитель, которого некем заменить, не сможет промаркировать свои препараты и остановит производство, то люди останутся без лекарств. Мы предполагаем, что нужен адаптационный период с 1 января по 1 июля 2020 года. И такое изменение в законопроект хотим внести. Предполагаем, что и российские, и зарубежные производители должны выйти на сплошную маркировку с 1 июля 2020 года. Но препараты, которые выпущены раньше этой даты, будут в обороте до конца своего срока годности. Поэтому переходный период у нас будет примерно лет пять. Пока есть вопросы и по самой системе маркировки.

С чем они связаны?

Александр Петров: Российская Федерация первой в мире будет использовать маркировку с криптозащитой. Подделать такие коды никому не удастся - это слишком дорого. Примерно будут совершаться около 14 миллиардов операций в год. Мы уже видим, что компьютерная система выдерживает эту нагрузку, поскольку уже идет маркировка по другим категориям товаров. Вы знаете, что вопрос возникал к количеству криптознаков в коде маркировки. Нам удалось договориться, что вместо 88 криптознаков код будет содержать 44. Но мы не можем получить ответ, почему на табак полагается четыре криптознака, а на упаковку лекарств за 20 рублей - 44?

Члены партии "Единая Россия" проверили готовность около трех тысяч аптек, в том числе больничных. Оказалось, она невысока. Пример: приборы для учета выбытия упаковок они получат бесплатно. Но не все понимают, что с ними надо делать. Или такой вопрос: прибор выбытия сломался, а он один в большой больнице - что делать? Есть вопросы к интернету, когда прибор выбытия сработал, но ответной реакции системы приходится ждать несколько минут. Как это скажется на работе больницы, где надо ежедневно выдать сотни, если не тысячи, упаковок лекарств? Сколько человек будет этим занято? Есть вопросы и со стороны компаний-производителей: у них из-за маркировки ухудшились показатели производительности линий, увеличился процент брака. Мы об этом знаем и тоже обеспокоены. Вопросов больше пока, чем ответов. Но маркировка точно нужна, она решает множество проблем в системе лекарственного обеспечения.

Почему один код для маркировки сигарет стоит столько же, сколько для упаковки препарата? Лекарство лечит, табак калечит - а плата одинаковая

Парламентские слушания по этой теме были вызваны именно обеспокоенностью депутатов?

Александр Петров: В рамках парламентского контроля мы увидели, что готовность системы очень низкая. Поэтому приняли решение о переходном периоде. Но система даст людям уверенность: каждый сможет лично проверить любую упаковку со своего смартфона или в аптеке. Мы точно вышибем с рынка весь фальсификат, решим проблему препаратов контрафактных, которые прежде списывались в больницах и продавались. У нас есть сотни фактов, что в больницах воруют лекарства, возбуждено уголовных дел на полмиллиарда рублей... Мы уже в ходе эксперимента начали вылавливать таких медиков, появились уголовные дела. Но из-за маркировки этот вид преступления просто прекратится. Мы понимаем, что не все запустятся с 1 января. При правительстве создали специальную группу, которая будет заниматься мониторингом: если где-то возникнет сбой, будут в ручном режиме поправлять. Но у нас нет вариантов, систему нужно запускать. А наша задача - осуществлять депутатский контроль.

На слушаниях также шла речь о создании единого справочника-каталога лекарств. Какую проблему увидели депутаты?

Александр Петров: Количество технических ошибок в справочнике-каталоге, который сейчас ведет Минздрав России совместно с ФАС, сыграло свою трагическую роль в том, что многие аукционы по госзакупкам в этом году не состоялись. Мы обратили внимание правительства на то, что в 2020 году подобное недопустимо.

Всех волнует вопрос: не вызовет ли введение маркировки рост цен на лекарства?

Александр Петров: Нас он тоже волнует. Как и такой - почему только лекарства стоимостью до 20 рублей получат коды бесплатно? На лекарство стоимостью 25 рублей уже заплатишь за код 50 копеек. И на шубу за миллион рублей - те же 50 копеек. Или почему код на табак стоит так же, как на лекарство? Лекарство лечит, табак калечит - а плата одинаковая. Мы рассматриваем вопрос: может быть, имеет смысл освободить от уплаты за код и препараты до 50 или даже 100 рублей за упаковку? Нужно провести новые расчеты. Конечно, маркировка - это дополнительный толчок к росту цен. И не на 50 копеек. Все умалчивают, что будет еще и НДС на маркировку.

Какие еще проблемы в лекарственном обеспечении намерены решить депутаты?

Александр Петров: Будем разбираться с качеством лекарств. Работаем над изменениями в порядке регистрации препаратов, уже есть наметки. Действует рабочая группа по совершенствованию госзакупок. Будем вносить изменения в регулирование работы аптек. Но еще раз - все эти законы должны быть связаны в единую государственную систему лекарственной безопасности. И мы движемся в этом направлении.

 

 

 

 


 

Как вернуть деньги за сложную медицинскую операцию, будет ли дефицит лекарств из-за международных конфликтов, увеличат ли зарплату врачам, как изменятся правила торговли медикаментами, витаминами и БАДами в интернете, когда появится электронная система медицинских карт и почему грядет массовая перепроверка дженериков? Свердловский депутат Госдумы от «Единой России» Александр Петров рассказал Znak.com о государственной системе лекарственной безопасности, которую он хочет построить в России.

«70% — доля иностранных медикаментов в денежном выражении»

— Какое у вас сейчас основное направление в работе?

— Я сейчас занимаюсь созданием государственной системы лекарственной безопасности. Это тема моих научных работ и то, чем я занимаюсь в Госдуме. Целый блок законов. Депутат может не знать в деталях тему, но он точно твердо должен понимать, на что он опирается. Прежде всего это мнение медицинских экспертов, которые работают в поле. Второе — нужно обязательно выслушивать пациентов, узнавать мнение пациентских ассоциаций. Мы стали приглашать иностранных производителей. Хотя Госдума — режимный объект, но мы договорились, что их будут пропускать. И иностранцы с удивлением обнаружили, что они могут прийти в Госдуму и высказать там свое мнение. Я считаю, мы должны быть максимально открыты.

— Тем более, что доля иностранных медикаментов, наверное, преобладает?

— В денежном выражении — это 70%. Хотя эта доля постепенно уменьшается, но очень медленно.

— Есть задача по ее сокращению?

— Из всех зарегистрированных лекарственных препаратов мы должны производить 50%. Все мы никогда не будем производить, их порядка 20 тыс. Из списка жизненно важных это должно быть 90% собственного производства.

— А сейчас сколько по жизненно важным препаратам?

— Минпромторг выдает разные показатели. Но мне кажется, честная цифра — меньше 80%. Хотя говорят, что мы приближаемся к цели. Еще одна цель — экспорт лекарств за границу в размере 15% от общего объема производства.

— А сейчас сколько?

— Сейчас цифра тоже меньше. Мы не достигли пока плановых показателей ни по одной цифре, хотя мы должны были это сделать еще в 2018 году.

— Почему не получилось?

— Получилось близко к этим цифрам. На самом деле фармацевтический рынок развивается примерно на 20-22% каждый год — это прирост объема производства. Это очень много.

«Заявилось одновременно 720 препаратов к выбытию с рынка России»

— В связи с непростой международной ситуацией, есть ли перебои с лекарствами или медицинским оборудованием?

— С оборудованием — нет. Звоночки пошли в 2019 году по лекарствам. Заявилось порядка 720 лекарственных препаратов одновременно к выбытию с рынка России. В противовес этому мы приняли закон: прежде чем уйти, нужно за год написать заявление. Чтобы мы могли за год препарат заменить.

— Но ведь если уйдут разом даже через год, могут возникнуть серьезные проблемы

— Не уйдут. Закон работает, помогает. И мы разговариваем: в чем причина? У кого-то бизнес-схема поменялась. Или говорят: этот препарат старый, а мы будем заводить новый. Если 19 тыс. препаратов зарегистрировано, а срок жизни препарата 20-30 лет, это значит, в год должно выбывать примерно полтысячи. Одномоментно было, неприятная ситуация. Начали с каждым разбираться. Агентов не нашли.

— Каких агентов?

— Иностранных. Которые бы умышленно уходили с рынка. Устрашающей ситуации нет, больше слухов. Сейчас вопросы здравоохранения в соцсетях обсуждаются чаще, чем кошечки. И это на самом деле впечатляет. Видимо, проблема здоровья для россиян действительно стала самой важной. Люди действительно стали думать о своем здоровье, чего раньше не было. Я радуюсь, что пациенты стали активными, грамотными. Они иногда опровергают слова чиновников, которые докладывают нам красивую картинку. На кого я буду опираться? Конечно, на людей. Мы все равно на них работаем.

«Ошибки госреестра цен на лекарства — это нечто»

— В последнее время часто фиксируют перебои с госзакупками лекарств. Например, была проблема с ламивудином. Почему?

— Такой плохой ситуации еще не было. Третий год подряд каждый третий конкурс в России был сорван, это критическая ситуация. Это срыв всей системы. Причины разные. В основном это неправильно назначенная начальная цена контракта. Мы будем пересматривать 890-е постановление правительства РФ («О господдержке развития медицинской промышленности и улучшении обеспечения населения и учреждений здравоохранения лекарственными средствами и изделиями медицинского назначения» — Znak.com), чтобы региональные министерства спокойно могли объявлять конкурсы. Плюс технические ошибки государственного реестра цен на лекарства — это нечто.

— Их много?

— Их очень много оказалось. Из-за этого люди страдали, были перебои. Хотя я вам подтверждаю — такого количества лекарств на складах в РФ в жизни не было. Но государство не может обеспечить логистику доставки этих лекарств до пациентов. То конкурс не состоялся, то у больницы счет арестован.

— Пошагово, что сейчас надо сделать?

— Надо начальные цены госконтрактов по-другому устанавливать. Они поднимутся, будут ближе к рыночным. Следующий момент — мы договорились, что в случае необходимости больницы могут закупать препараты на сумму до 1 млн рублей без конкурса, если ситуация срочная.

Второй момент. Раньше все жаловались: деньги приходят из Москвы только в марте, лекарства покупают в итоге в июне. Мы приняли решение отправить деньги на лекарства на следующий год уже в декабре. В январе регионы смогут формировать техзадания, чтобы в марте уже можно было получать и раздавать лекарства.

В целом было принято решение выделить на здравоохранение беспрецедентные деньги. Мы увеличили финансирование на 34% на 2020 год по сравнению с 2019-м. Не было в истории России таких цифр.

— Можете назвать общую сумму?

— Не могу сказать. Там разные источники: бюджеты разных уровней, ФОМС, гранты, много программ.

«Меня не устраивает, когда Минздрав докладывает, что все хорошо»

— С чем связано такое увеличение?

— Много факторов. Например, с изменением системы оплаты труда младшего, среднего и врачебного персонала. Там в каждом случае есть свои формулы, базовая ставка в итоге должна увеличиться. Стаж будет по-другому считаться, небольшие льготы добавятся. К тому же мы должны ликвидировать крупные разрывы в зарплатах между главным врачом и остальными сотрудниками. Я лично видел зарплаты по 500-800 тыс. рублей в месяц. Это кошмар. Такого быть не может по определению.

Мы хотим сохранить среднюю зарплату врача на уровне 75 тыс. рублей в месяц при максимальном коэффициенте совместительства 1,2. А сейчас есть и 2, и 1,9, и 1,7. Да и некоторые говорят мне: «Ты где видел зарплату 75 тыс. рублей? У меня — 20 тыс. рублей». Но старую систему финансирования перебирать нет смысла. Будет новая. Кроме того, мы увеличили финансирование на поддержку специалистов, огромные деньги направлены на восстановление фельдшерско-акушерских пунктов.

— Это которые сократили в рамках оптимизации? То есть признали ошибку?

— Это уже не просто ошибка, это трагедия. Слово «оптимизация» из хорошего, нормального слова стало ругательством. Теперь решили: в населенных пунктах до 100 жителей — передвижной ФАП, и они уже поступают в регионы. Плюс им добавляют маммографы, стоматологические кабинеты передвижные. Если свыше 100 жителей — стационарный ФАП. Плюс федерация направляет деньги на ремонты детских поликлиник и районных больниц.

В целом увеличение финансирования на 34% — это существенно. Хотя этого все равно мало. Это больше 3% ВВП РФ, но, согласно международным ВОЗовским рекомендациям, должно быть не менее 5%. Но мы стали разговаривать с регионами: готовы ли они принять эти деньги? А люди говорят: «А кто ждал, что вы эти деньги выделите? Никто вам уже не верит».

— А почему только сейчас спохватились? Ситуация настолько критическая стала?

— Вы помните 2011 год? В 2011 году президент сказал: «Ребята, если мы хотим кормить свою армию, а не чужую, нам нужны деньги на перевооружение». Выделили тогда на эти цели 20 трлн рублей до 2018 года. Программа заканчивается. Армия сегодня реально может обеспечить защиту РФ от всяких проблем. Тогда же президент пообещал, что как только с армией закончим, будут выделены деньги и на социальные программы. И он слово сдержал. Теперь главное — эффективное рациональное использование бюджетных денег.

— И все-таки чувствуется, что напряжение в последнее время растет. Известны случаи массовых увольнений и жалоб врачей. Ситуацию прорывает…

— Прорвало уже, допекли всех. Меня, например, не устраивает, когда Минздрав докладывает, что все хорошо. Меня это возмущает.

— Почему все-таки раньше ничего не предпринимали? О том же разрыве между зарплатами главврачей и остального персонала говорят давно.

— У каждого была своя задача. Не все же главные врачи по 500-700 тыс. рублей себе пишут. Когда один случай — это одно, когда это становится массовой проблемой — совсем другое. Я всегда говорю: говорите, где проблема. Иногда нужно год, два года говорить, и нас услышат.

Представьте, президенту один раз говорят о проблемах, а потом десять раз — что все хорошо. Это человеческий фактор. Проблема негибкой системы управления.

Об этом президент, кстати, тоже говорит: давайте подумаем, какая система должна быть в здравоохранении. Не зря он говорил о госкорпорации в сфере здравоохранения.

— Вы много общаетесь с региональными чиновниками. Где, на ваш взгляд, ситуация наиболее тяжелая, а кто, наоборот, в лидерах?

— Если не брать Москву и Петербург, а анализировать остальные регионы — в каждом есть что-то позитивное и что-то негативное. Это определяется возможностью регионов с точки зрения финансирования и лоббирования. Что скрывать, мы как депутаты лоббируем интересы своих регионов. Но есть регионы — не буду их называть, потому что это серьезные организационные изменения — которые, наверное, уже не надо спасать, они прошли точку невозврата.

— На Урале обсуждалась перспектива присоединения Курганской области к Тюменской.

— У Кургана сложная ситуация. Такие регионы есть везде.

«Маркировка дает возможность ликвидировать фальсификат»

— Какие нововведения с точки зрения лекарственного обеспечения появятся уже в следующем году?

— Сейчас процент фальсификата в аптеках стремится к тысячным долям процента. И мы еще раз усиливаем эту работу, приняв закон о маркировке лекарств. С 1 января 2020 года вы сможете взять лекарство в аптеке, навести на него камеру смартфона и узнать, когда оно было выпущено, на каком заводе. Разработкой занималась корпорация «Ростех». Сначала маркировали шубы, потому что контрабанда была дикой, и в итоге официальная торговая выручка выросла во много раз. Теперь приступили в том числе к лекарствам.

— Это коснется абсолютно всех лекарств?

— Если лекарство выпущено в 2019 году, оно будет в обороте, пока срок годности не кончится. Для лекарств, выпущенных с 1 января 2020 года, переходный период продлится до 1 июля. Оператором системы маркировки товаров стал «Центр развития перспективных технологий» (аффилирован с «Ростехом» — Znak.com). Российские препараты вводят в систему на заводе, иностранные — на таможне. Криптозащита каждой упаковки будет стоить 50 копеек. Всего в год должно быть проведено около 14 млрд операций.

— То есть существенного повышения цен на лекарства не будет?

— Для лекарств, которые стоят до 20 рублей, маркировка вообще будет бесплатной. Я хочу поднять эту планку до 100 рублей. Мне говорят: «Тогда мы будем в убытке из-за больших объемов переработки». Мое предложение: тогда давайте маркировку каждой шубы делать не за 50 копеек, а за 5 тыс. рублей. Кто хочет купить шубу, не треснет за 5 тыс. рублей, а лекарства — это все-таки социально значимые товары. Сейчас мы еще в дискуссии по этому поводу.

— Аптекам нужно закупить специальное оборудование?

— Нужно, чтобы в каждой аптеке и в каждой больнице были приборы выбытия. Оборудование недорогое, и его «Ростех» уже выдает всем бесплатно.

— «Ростеху» это будет компенсировано из бюджета?

— Изначально Ростех купил это оборудование за свой счет в рамках инвестиционного соглашения. И за счет 50 копеек за каждое лекарство будет возвращать деньги. Мы надеемся, что горизонт окупаемости — семь лет. Но самое главное — пациенты. Маркировка лекарств дает возможность полностью ликвидировать фальсификат. Помните скандал с онкопрепаратами в свердловском онкоцентре? Там выловили серую партию, когда врачи списали лекарства в Петербурге и продали бизнесменам, а те через госзакупки снова поставили препарат — но уже в Свердловской области, в Екатеринбурге. Сейчас мы выловили подобных случаев на 520 млн рублей. Люди уже осуждены, и мы и дальше будем заниматься судебными делами. Но в принципе этот тип преступлений исчезнет, потому что будет маркировка.

— Что еще появится, кроме маркировки?

— Очень важно, чтобы появился электронный рецепт. Что сегодня люди получают у врача?

— Бумажку с названием препарата.

— Даже не бумажку, а клочок. По идее, это нарушение закона. Потому что они обязаны выписывать это на стандартном рецепте. Мы принуждаем их к миру, и рассчитываем, что к 2021 году все врачебные места будут оборудованы компьютерами, чтобы выписывать электронные рецепты.

— Но для этого ведь нужно закупить кучу техники?

— Единый цифровой контур у нас уже создан. В Свердловской области на коллегии объявили, что в 2021 году эта работа будет завершена. Речь идет об автоматизированных рабочих местах, которые войдут в единую систему РФ. Тогда появится электронная медкарта, электронный рецепт. В аптеке по нему можно будет купить лекарство, и автоматически рецепт закроется. Так мы избавимся от проблемы фальшивых рецептов. Также с электронными медкартами упорядочится маршрутизация пациента от врача к врачу. И не будет таких случаев как в Тагиле, когда врач умер из-за того, что ему выписали препарат, на который у него аллергия. В электронной медкарте сразу будут видны все противопоказания.

Кроме того, мы хотим создать систему лекарственного возмещения. Чтобы все, у кого есть полис ОМС, могли купить лекарства и вернуть или все деньги по специальной таблице цен для РФ, или частично.

— Как это будет организовано?

— Думаю, все будет через налоговую. Что будет с 1 января? Чтобы отладить целую систему, мы решили запустить «пилот», небольшой кусочек. Каждый работающий по итогам 2020 года может сложить все рецепты, полученные от врача, с чеками на лекарства, купленными в аптеке, написать заявление и получить компенсацию. Пока мы решили ограничиться суммой 15 600 рублей. Кроме того, у нас еще есть возмещение на стоматологические услуги, на высокотехнологичные операции. Многие, наверное, даже не знают, что если была проведена сложная операция, им вернут все деньги через систему НДФЛ. Это закон, который уже принят. Если у людей будут сложности, я готов рассказывать, показывать и убеждать.

«У человека со сложным заболеванием должно быть право пойти на эксперимент»

— Что будет с дженериками, на эффективность которых, по вашим словам, много жалоб?

— Мы заставим ввести обязательное пострегистрационное исследование, чтобы понять: есть клинический эффект или нет.

— Для каждого препарата?

— Если есть жалобы, государство обязано проверять. Дженерики, похоже, придется перепроверять все.

Другое дело с инновационными препаратами. На регистрацию препарата уходит до 10 лет. Те, которым нет замены, часть хотят вывести на рынок хотя бы в формате ограниченного пользования. Мы договорились: если препарат проверен на безопасность и клиническую эффективность (а это вторая стадия клинических испытаний), мы его регистрируем при определенных ограничениях. То есть третью фазу клинических испытаний — а она занимает до двух лет — мы перенесем в пострегистрационный период. Более того, это будет публичная информация. И пациенты, у которых неизлечимые или сложные заболевания, и они видят, что препарат может им помочь, они имеют право добровольно заявиться через интернет на испытания этого препарата.

— Где будет размещена эта информация? На сайте Минздрава?

— На сайте Минздрава, скорее всего. Сейчас регистрацией занимается Минпромторг. Посмотрим. В любом случае это будет на официальном государственном сайте. У человека должно быть право, если он хочет пойти на эксперимент с этим препаратом.

— А что это за препараты, например?

— Скорее всего, это будут генетические препараты, по аутоиммунным заболеваниям, по онкологии. Вот по таким сложным заболеваниям.

Также к нам поступало много обращений о том, что есть препараты для взрослых, а для детей дозировок нет. Мы договорились, что теперь производственные аптеки могут изготовить тот же самый препарат в другой, детской дозировке.

— Производственные аптеки — это новое понятие?

— Вообще-то они прописаны в законе, мы им разрешаем работать на других условиях. Фактически это будут новые отделы в аптеках, которые по государственной прописи смогут изготавливать лекарственные препараты. Или из лекарственного препарата изготовить другую дозировку или другой способ введения.

— В любой аптеке может появиться такой отдел?

— В любой, где есть необходимое оборудование. На самом деле это не так дешево. Это производство, хоть и маленькое. Но фактически без регистрации можно мелкосерийное производство делать для детей. Например, ребенок без сознания, а ему нужно выпить таблетку. Очевидно, нужно произвести препарат ректального способа введения. Каждый врач подберет, что удобнее, и рекомендует обратиться в производственную аптеку.

— Когда планируется запустить это нововведение?

— Этот раздел закона о лекарственном обеспечении в завершающей стадии. Мы сейчас проводим досогласование.

«Дистрибьюторы, интернет-аптеки — это все незаконно»

— Что происходит с торговлей лекарствами в интернете?

— Очень большая проблема — дистанционная доставка лекарств и торговля. Два блока вопросов. Закона нет, но люди в любой момент могут купить любое лекарство через интернет, и им с удовольствием его привезут. Миллионы граждан находятся в криминальном поле. Дистрибьюторы, интернет-аптеки — это все незаконно.

— Законно — если только покупаешь в аптеке?

— По идее — да. С 1 июля 2020 года — мы закон сейчас добиваем — мы договорились, что в случае с безрецептурными препаратами можно будет доставлять лекарства. Но речь идет только о настоящих аптеках с провизором, с базой, со складом.

— Им нужно будет получать дополнительную лицензию?

— Этот момент должен быть вписан в лицензию, да. И такие желающие уже есть.

— Кто?

— Крупные сети. «Магнит» начал заниматься этой задачкой. И с 1 января 2022 года мы хотим также разрешить доставку рецептурных. Кроме наркотических и психотропных, сильнодействующих и алкогольсодержащих более 25%. Плюс аптечный ассортимент. То есть, если человеку нужны шприцы, бинты, вода, — пусть купит дистанционно.

— Сейчас это разве нельзя покупать?

— Сейчас можно все, кроме лекарств.

Плюс мы хотим решить проблему доставки лекарств в отдаленные населенные пункты. Сейчас «Почта России» получает специальную лицензию, чтобы доставлять лекарства до населенных пунктов, куда кроме тети Маши-почтальона никто все равно не дойдет. Я уверен, что это частично снимет проблему доставки лекарств в отдаленные населенные пункты.

— Может, надо там открывать обычные аптеки?

— Это вопрос денег. Если в населенном пункте покупают три упаковки лекарств за день, кто будет содержать аптекаря? Я с удивлением обнаружил, что в России запрещены передвижные аптечные пункты. Оказывается, правительство против, потому что мы не сможем соблюсти условия хранения. Как будто человек, который купил лекарство в аптеке и едет с ним 100 километров в автобусе обратно к себе на север, лучше это лекарство будет хранить. Такой спорный момент. Мы в космос корабли запускаем? Запускаем. Значит, надо создать госзадание на создание такого передвижного аптечного пункта. Аптечные сети меня поддержали. И мы в законодательство включим возможность создания сети передвижных аптечных пунктов. Это тоже частично проблему снимет.

— Когда они появятся?

— Мне надо 2020 год, чтобы закон прошел. Я за год это решу.

Но самая большая проблема не в лекарствах, а в БАДах. Процент подделанных и фальсифицированных БАДов — гигантский. Из Китая, из Индии люди заказывают БАДы. Они не понимают, что это такое.

— Сейчас их можно легально покупать через интернет?

— Можно. Но мы хотим их подвергнуть жесточайшей маркировке.

— Также через систему Ростеха?

— Да. И я уверен — фальсификат резко упадет.

— А какой объем фальсификата?

— 25-30%. Очень много фальсификата идет, много абсолютно непонятных БАДов, в том числе, например, с регистрационными удостоверениями Киргизии. Казахстан сейчас тоже увлекается этим. Непонятные документы идут. А людям их впаривают еще за такие деньги! Например, бабушкам неграмотным. Те готовы сотни тысяч рублей тратить.

— А какой эффект?

— В лучшем случае ничего не происходит. В худшем — ухудшается здоровье. Например, говорят: «У тебя диабет, пей питательную кормовую добавку. Зачем лекарства?» Надо запрещать незаконную рекламу. Мы до рекламы пока не добрались, но такая мысль у меня тоже есть. Если, например, на лекарственном препарате написано — иммуномодулятор, то почему по телевидению говорят, что он лечит грипп? Реклама должна быть честной.

«Создать на Урале технологию выращивания поджелудочной железы»

— Чувствуете ли вы проблему в том, что большинство не доверяет российским производителям лекарств?

— Да. Это чувствуется на всех уровнях. Я на НТВ недавно целый час об этом говорил. Сами журналисты говорят: «Российское — значит, плохое». Но не все российское плохое. Не стали бы российское покупать и гнать на экспорт даже враги наши.

— Это вы про что?

— Украина могла бы покупать не уральский инсулин (производится на заводе «Медсинтез», входит в Уральский биомедицинский кластер, наблюдательный совет которого возглавляет Александр Петров — Znak.com). И хотя «Медсинтез» попал под санкции, сейчас с Украины приехали и говорят: «Все-таки инсулин нам нужен, зря мы в список включили».

— А почему его включили в состав врагов? Это связано с вашей деятельностью?

— Да вы что! Я не знаю. Видимо, за то, что завод поставлял туда инсулин за деньги. Но он поставлял его по той же цене, что и россиянам. Не дороже и не меньше. Просто такая глупая политическая история.

— Вы планируете вернуться к работе в «Медсинтезе»?

— Депутатство — временная функция. И это каждый должен понять. Сейчас ли я прекращу служить, когда подойдет к концу срок полномочий, или чуть позже… В любом случае у меня в голове очень много научных идей. Хочется еще что-то сделать, пару заводов интересных построить. Создать на Урале технологию выращивания поджелудочной железы.

***

Александру Петрову 61 год. Он дважды избирался в Госдуму от Свердловской области, работает депутатом во фракции «Единой России» с 2011 года. До этого он при поддержке Эдуарда Росселя (был губернатором Свердловской области, а теперь — сенатор Совета Федерации) построил завод «Медсинтез», где производится инсулин. Петров рассказал Znak.com, что деньги на этот проект, благодаря Росселю, дал в том числе Виктор Вексельберг «Были [на встрече] Россель, я и Вексельберг. Он [Вексельберг] меня спросил: „Слушай, а ты кто?“ Я или с перепугу, или с чего сказал: „Я сельский учитель“. Он 15 млн евро выделил, и мы добили завод перед кризисом». Еще один проект «Медсинтеза» — лекарство от гриппа «Триазавирин», которое, как ранее говорил Петров, может быть эффективно и при лечении более редких болезней, в том числе лихорадки Эбола.

Сейчас бизнесом управляет сын депутата, которого зовут также — Александр Петров. И отец, и сын говорят, что в последнее время редко общаются из-за напряженной депутатской работы. Впрочем, депутат Петров по-прежнему возглавляет наблюдательный совет Уральского биомедицинского кластера, куда входит в том числе «Медсинтез». Ранее у объединения было другое название — Уральский фармкластер, его наблюдательный совет возглавлял Эдуард Россель. Но в 2015 году, по сведениям Znak.com, отношения Петрова и Росселя испортились, и сенатор, который в том числе поддерживал выдвижение Петрова в Госдуму, покинул медицинский проект.

Александр Петров также является почетным консулом Словакии в Екатеринбурге.

 

 

Источник: ФармаРФ

E-mail: fa@farmass.spb.ru

Телефон: (812) 272-46-54, (812) 272-68-19, моб.тел.: 8-9030941612

Наш адрес:
СПб., Манежный пер., д. 15-17,
метро «Чернышевская»

Фармакологическая ассоциация
Фармакологическая ассоциация